Викулин Сергей Алексеевич

Сергей Викулин

Это или есть сразу, или потом негде взять

Сергей Алексеевич Викулин в 1996 году окончил Читинский государственный медицинский институт.

Дважды приезжал в Белово работать.

В 2002 году вернулся насовсем в травматологическое отделение горбольницы № 8.

С 1 октября 2017 года он — заведующий этим отделением.

В 2018 году 46-летний Викулин удостоился почетного звания «Человек года».

Любовь будущая и настоящая

Сергей Викулин— Уверен, что врачами не становятся, а рождаются, — говорит Сергей Алексеевич. — Это либо есть сразу, либо потом негде взять. У нас в семье не было медиков. Мы с родителями жили в деревне, у нас был огород и живность, за которой нужно было ухаживать. Однако первые пациенты у меня появились еще в детском саду — я лечил игрушки. В старших классах знал, что буду врачом. К моменту окончания школы сформировалось понимание того, что хирургия — это мое. Поэтому в медицинский поступал осознанно, уже любя и боготворя свою будущую профессию. В этом плане я счастливый человек — не растрачивал себя на различные метания, не набивал шишки в поисках себя.

— Можно подсчитать, сколько вообще операций вы провели?

— На мой взгляд, это нереально, цифры очень внушительные получаются. К примеру, в прошлом году я провел 430 операций, оперирую с 2002 года, вот и считайте (мы посчитали, получилось более 6 тысяч!). Хотя лечебный процесс в своей беспрерывности можно сравнить с конвейером, все истории операций отличаются друг от друга и запоминаются надолго. У первого оперируемого мной была проникающая рана грудной клетки с повреждением легкого и ребер, все прошло удачно.

Коллеги берут удар на себя

— Как настраиваете себя перед началом операции?

— Никак. Переодеваюсь, встаю к столу, и начинаю. У меня по этому поводу нет никаких примет и ритуалов, либо каких-то прогнозов и ощущений. Это работа, которую нужно выполнить без всяких эмоций, вооружившись только профессиональными знаниями и инструментом. Во время операции ничего не должно отвлекать. Не важно, как себя чувствуешь, какое у тебя настроение, женился ты или развелся, сколько часов придется простоять на ногах, подвергаясь физическим и моральным нагрузкам, важно одно: голова думает, руки работают. Все ощущения лавиной обрушиваются уже потом, когда выходишь за двери операционной.

— Бывает, что теряете веру в себя и профессию?

— В профессию никогда, а вот в себя — случается, когда сильно устаешь от общения со скандальными пациентами. Понятное дело, что любая травма — это стресс. Особенно если привозят после аварии. И тут две категории больных: одни на вторые сутки приходят в себя и становятся адекватными людьми, другие же так и остаются на своей волне. Каждый считает, что он — единственный, и болит сильнее всего именно у него. Порой идет такой мощный негатив, что подрывает силы. Тогда на помощь приходят коллеги. Поддерживают и словом и делом, в чем-то берут удар на себя, предоставляя возможность восстановиться.

Заслуга спасения человека — коллективная

— Какую самую большую бестактность допускают пациенты по отношению к докторам?

— Когда говорят: «меня спас этот доктор, если бы не он…». Мы работаем коллективом, поэтому и заслуга эта — общая. Давайте посчитаем: привезла больного «скорая» (2 человека), в приемном покое его оформили, подготовили (3 медика), в операционной над ним работают 5 человек, в отделении заботятся медицинские и процедурные сестры. Поэтому когда все лавры приписываются одному доктору — обесценивается труд остальных.

— У каждого врача есть свое кладбище…

— К сожалению, это неизбежно. Бывает характер травм, несовместимых с жизнью. Таких видишь сразу и понимаешь, что не жилец, однако все равно пробуешь поспорить с неизбежным. Иногда выигрываешь, но чаще — теряешь. И эти случаи долго живут в памяти, некоторые — навсегда. Первого умершего при мне я даже не лечил, а принимал и оформлял историю болезни. Это был обморозившийся бомж. Его положили в реанимацию, где на человеке, кроме простыни сверху, ничего нет. Но мы не смогли снять с него один резиновый сапог, настолько сильно он примерз к ноге. Он так и умер в этом сапоге, который оттаял уже после его смерти. Бывает, что поступает человек с ножевым ранением в сердце. Они какое-то время живут, и их успевают довезти до больницы. Мне запомнился один такой ножевой. Ранение в сердце усугубилось уже бывшими у него сердечно-сосудистыми заболеваниями: сердце качаешь, чтобы завести, а оно в руке — как тряпка, так и не забилось. И умом понимаешь, что никто не виноват, а вот опустошает это. Со временем начинаешь выгорать.

— В фильмах показывают, как после операции с летальным исходом врачи собираются в ординаторской, достают спирт и успокаивают друг друга…

— Всегда удивляюсь, где берут идеи для таких сюжетов сценаристы. На самом деле правды в таких фильмах не больше десяти процентов, а спирт на работе вообще несовместим с самой работой. Причем, с любой, а не только в медицине. Конечно, случается снимать стресс спиртным, но это дома, когда в отпуске, и в меру.

Каждый второй — ВИЧ-инфицирован

— Как часто приходится оперировать ВИЧ-инфицированных и насколько это опасно для хирурга?

— Если пять лет назад ВИЧ-инфицированные попадали на операционный стол раз в месяц, то сейчас — раз в неделю. Можно сказать, что каждый второй — инфицирован. Мы работаем в защите, на руках перчатки, и заразиться можно только тогда, когда во время операции укололся. Это случается редко, но бывает. Вообще доктора подстерегают три опасности — ВИЧ, гепатит и туберкулез. Если первыми двумя нам можно заразиться только через кровь, то туберкулез распространяется воздушно-капельным путем. Такие случаи с врачами есть.

Самые тяжелые пациенты — медики

— Говорят, что сапожник без сапог, а доктор — без здоровья?

— Пять лет назад перенес инсульт. Конечно, остались последствия, и мне тоже бывает тяжело, и давит недомогание, и все, как у некоторых моих пациентов. Однако держу себя в тонусе, в основном — настраиваю себя морально. Где-то поддерживаю себя медицинскими препаратами, где-то — отдых, это рыбалка и охота. Люблю побыть на природе, прислушаться к ней и ощутить, как возвращаются, казалось бы, уже навсегда растраченные силы. Откровенно говоря, медики — самые тяжелые пациенты, — улыбается Сергей Алексеевич. — Боятся уколов и капельниц, тяжело переносят боль, в общем, как дети малые.

— Кто вас поддерживает?

— Мой дом — моя крепость. Благодарен жене Татьяне за ее терпение и мудрость. Дома меня видят редко, у меня ведь еще и ночные дежурства есть. К тому же на работе сильное нервное напряжение, поэтому дома нет-нет, да и сорвешься. Моя умная половина где-то глаза на это закроет, где-то приласкает, в общем, врачует душу. Всем женам медиков нужно ставить памятник. Они умеют принимать тот факт, что врач — это не профессия, а образ жизни со всеми отсюда вытекающими.

— Так рассказываете, что появляется ощущение, что и кулаком по столу шарахнуть можете?

— Могу. И дома, и на работе. Правда, редко, но бывает.

— Говорят, что чаще всего человек кричит не от злости, а от бессилия…

— Так и есть. От бессилия, усталости. Когда хочется, чтобы стало понятно, что тебе трудно, или просто от того, что накопилось. Копилось, копилось, сдерживалось, но вот наступил край — и в этот момент даже не так поставленные домашние тапочки могут вызвать гнев.

Деревенская закалка

— Вы строгий руководитель? Представляется, как отдаете указания…

— Не люблю много говорить и, тем более, указывать-приказывать. Мне легче пойти самому и сделать. Видимо, сказывается деревенская закалка. Родители научили всему — и терпению, и трудолюбию. До сих пор могу и корову подоить, и поросенка забить, и литовку отбить. Сейчас мы с семьей живем в квартире, но, если когда-нибудь изменится бешеный темп жизни, хотелось бы перебраться в свой дом, поближе к земле.

Сергей Викулин— Что самое курьезное вам дарили пациенты, выписываясь из больницы?

— У нас до сих пор хранится статуэтка ангела. Грустного такого ангела, я бы даже сказал, скорбящего. Таких обычно часто размещают на фамильных склепах или надгробиях, — улыбается Сергей Алексеевич. — Может, мы не так как-то увидели изваяние. У врачей с годами вырабатывается черный юмор, это — своеобразная защита от тяжести профессии.

Хотите крепкие кости — двигайтесь

— Говорят, что переломы преследуют людей определенного типа, так ли это?

— Во все эти рассуждения я не верю. Переломы случаются — и точка. Так же, как не верю, что кости можно укрепить, например, витаминами, или поглощая в больших количествах кальций. Единственное, чем можно себе помочь, — движением. При малоподвижном образе жизни кости становятся ломкими. Еще нужно правильно питаться, ничего не исключая из рациона. Вегетарианцы, например, игнорируют мясо, а зря! Другое дело, что всего должно быть в меру.

— Сергей Алексеевич, узнала, что в больницу можно отдать ненужную, но исправную одежду?

— К нам привозят много бомжей. Их принимают в приемном покое, выводят вшей, переодевают во все чистое и поднимают в палату. Сами несем из дома все, во что можно переодеть, и благодарны людям, кто делится вещами. Одежду можно принести и сдать сестре-хозяйке.

Самое великое чудо — сама жизнь

— И напоследок. Для чего человек живет?

— Рано или поздно, думаю, каждый задает себе этот вопрос. И в каждом возрасте — разные ответы. Я понял только одно, что самое главное — в любой ситуации суметь остаться человеком. Звучит, может, банально, но это так. Чем старше становишься, тем лучше постигаешь истину, что самое великое чудо — сама жизнь.

Как в той песне:

«Знаешь, так хочется жить,
просыпаться с тобой на рассвете.
Встать, и кофе сварить,
пока еще спят наши дети».

Автор: Александра Луговая. Фото Вячеслава Светличного.

Опубликовал: Вячеслав Старцев.
Источник