25 ноября — День матери. Людмила Николаевна — мама двух погибших солдат.

Людмила Николаевна НЕМЦОВА

«У меня от сына — только фото и орден Мужества»

Мать… Как много в этом слове! Сколько всего ей дано — радость рождения нового человека, восторг от первых его шагов и лепета, гордость за его успехи в школе… И неописуемое горе от потерь. Сегодня мы рассказываем о судьбе матери, нашей землячки, беловчанки, на долю которой выпало все. И, увы, таких матерей в России немало.

Людмила Николаевна НЕМЦОВА — мама троих сыновей, но двоих уже нет. Они ушли трагически. Сын Евгений пропал без вести в Чечне, сразу за ним ушёл старший Вячеслав — не смог пережить этой новости… Людмила Николаевна месяцами искала пропавшего сына — прямо в стреляющих развалинах Грозного, опрашивая и солдат, и дудаевских боевиков. Потом долгие годы руководила Комитетом солдатских матерей г. Белово, помогая другим мамам узнать судьбу сыновей.

Наше интервью проходило в тяжелой обстановке: за день до того погиб на пожаре брат Людмилы Николаевны. А тут нужно вспоминать старые трагедии, войну, кровь… Было желание отменить всё, но благодаря каким-то сверхчеловеческим усилием она смогла отвечать и работать. Именно так она смогла когда-то преодолеть боль от утраты двоих сыновей — сконцентрировавшись на работе, на пользе, которую может принести другим её собственный горький опыт…

На войну — в 18 лет

— Людмила Николаевна, расскажите немного о себе.

— Я родилась в Яшкино. В Белово меня с двумя детьми — Славиком и Женей — перетянула в 1981 году моя свекровь, когда умер её сын — мой супруг. Помогла устроиться на завод «Кузбассрадио» — в 25-й цех, на прессовку. Работа там физическая, но я справлялась. Тут нашла второго мужа, родила третьего сына — Дениса. Воспитывала детей, всё успевала и привыкла считать себя сильной женщиной. Знала бы, что ждёт впереди…

— Как Евгений попал в Чечню?

— Женю призвали 22 июня 1994 года. Он попал в Юргинскую мотострелковую бригаду, стал миномётчиком. И вот спустя полгода, в ноябре он приехал на побывку и сообщил: его с товарищами скоро отправят в Чечню. Первая партия солдат уже уехала. Женю с друзьями отправляли 24 декабря. Он известил меня об этом телеграммой, и мы с его женой (а в армию он ушёл женатым) рванули в Юргу на машине. На эшелоны грузились танки и грузовики бригады. Помню, как уговаривала сына перелезть через ограду части и уехать с нами. Так многие поступили прямо у нас на глазах — дезертировали, чтобы не ехать на войну. К тому времени уже было ясно, что там именно война, а не «наведение конституционного порядка». Но Женя отказался: «Как же, все товарищи едут! Да и там тепло, а я как раз на югах никогда не был…». Понимаю, что он так пытался нас успокаивать.

Людмила Николаевна НЕМЦОВА

Людмила Николаевна НЕМЦОВА

— Когда Женя пропал?

— 29 декабря прочитала в областной газете, что последняя партия «юргинцев», 75 человек, прибыла в Моздок. Новый год встретили тревожно — какая тут радость! Волновалась и за Славика: он на тот момент был миротворцем в Югославии, где тоже стреляли. А уже 4 или 5 января прочла новую заметку: из этой партии бойцов после боёв в Грозном вернулись только семеро. Все были названы поимённо.

По следам сына

— И его имени в списке не было…

— Да. Я сразу побежала в военкомат. Отвечают: «Ничего не можем сделать!». Решила ехать и искать его. В Новокузнецке тогда формировалась партия кузбасских матерей во главе с Якубенко (деньги на поездку дал Тулеев), но я к ним опоздала. Решила ехать своими силами. Денег у нас совершенно не было: на заводе тогда платили по 50 рублей. Поплакались в бригаде с девчонками, собрали деньги всем заводом. И я поехала в Моздок (Северная Осетия).

— Что из себя представлял тогда этот город?

— Это была главная перевалочная база воюющей армии, везде люди в форме, на всех толкучках — коробки армейской тушёнки и сгущёнки: наживался кто-то на питании бойцов…

И в городе были тысячи матерей со всей России. Приняли нас там очень душевно. В кинотеатре «Мир» мы могли получить данные о потерях: кто ранен, кто убит и т. д. Руслан Аушев, который был президентом Ингушетии, помог наладить помощь родителям солдат: просто установил, какая улица в какой день кормит приезжих. Варили щи, пекли пироги, бесплатно разместили по домам… Я ещё с пятью кузбасскими матерями жила на квартире у пожилой чеченки. Некоторые её советы мне очень помогли в будущем, когда я оказалась в Чечне.

— И как она к вам относилась? Всё же её соотечественники воевали с вашими сынами…

— Чеченские матери — очень достойные женщины. Нам соболезновали в беде. Понятно, что между народами пролилась кровь, некоторые не могли этого простить. Помню, как уже в Чечне говорила с одной старой чеченкой. По её словам, дочь её изнасиловали наши солдаты, четверо сыновей воевали и погибли, она переживала за последнего, пятого сына… «Если и он погибнет, у меня ничего не останется. Сама пойду воевать!», — говорила она. И как мать я её хорошо понимала. Что тут сказать?

— Каким образом попали в Чечню?

— Я прожила в Моздоке дольше всех подруг по беде — до 31 января. Женя в этот день отметил бы 19-й день рождения. Тогда-то я и решилась ехать в Грозный. Платой нелегальному таксисту стал ящик водки с каждой матери (нас решилось ехать четверо). Страшно было: возили те же чеченцы, ехали в полной темноте по каким-то неизвестным дорогам. Высадил нас водитель в ближайшем чеченском посёлке — и уехал. А мы просто побрели в первый попавшийся дом. Нас не прогнали, приютили на ночь местные, даже покормили. Утром мы разделились: опасно было ходить большими группами, могли заинтересоваться нами. Я с новой знакомой Ниной пошла в сторону Грозного пешком. Первые тела мы увидели уже скоро — лежали просто на дороге, разорванные. Осматривали всех, понимая, что это могут быть наши дети…

Любовь сильнее страха

— Что у вас с собой было?

— Одежда, деньги от заводчан, тряпичная сумка с запасом продуктов (купили в Моздоке большие батоны хлеба, колбасу и тушёнку), фотография сына — и всё. Очень мне помогла чёрная шаль. Я прихватила её из дома, потому что у нас уже стояли морозы. На Кавказе настоящего мороза и снега не было, но местные женщины часто кутались на свой манер во всё чёрное. Мне было тогда 40 лет, кто-то мог и соблазниться. Но старая чеченка из Моздока научила меня подвязывать шаль на чеченский манер. В кожаной куртке и шали, с чёрными волосами, меня принимали за свою.

— Но это если не говорить. А вам ведь нужно было найти сына…

— Приходилось преодолевать страх. Подойти к вооружённым людям было жутко, ведь можно было ждать чего угодно. С боевиками мы тоже общались. Некоторые матери даже побывали в отрядах дудаевцев, разыскивая детей. Я там не была, но не раз встречала боевиков. Показываешь фото сына, спрашиваешь — не видели ли? Надо сказать, что даже дудаевцы могли взять фото на время — сравнить с пленными, спросить у товарищей, а потом возвращали.

— Чем запомнилось общение с боевиками?

— Им было тяжело смотреть в глаза матерям. Наверно, сказывалось местное воспитание: постоянно отводили глаза. И даже если узнавали на фото убитого ими, всегда говорили: нет, такого не видел! Откуда знаю? Я же ездила туда несколько лет, некоторых боевиков видела не раз. Они признавались: не могли вам сказать, знали, что мёртв, но не могли!

— Долго вы пробыли в первой командировке?

— Год, с перерывами. Когда заканчивались деньги, я возвращалась в Кузбасс — вместе с грузом «200», на самолёте Минобороны, который летал по маршруту Ростов-на-Дону — Новосибирск. Потом в Белово, тут отмываешься (месяцами не мылись, спали на каких-то грязных матрасах), продаёшь свои последние украшения, имущество, занимаешь — и возвращаешься. Моим постоянным спутником стала новокузнечанка Наталья Бабарыкина. Таких челночных рейсов было около пяти.

— Искали в Чечне?

— Больше в Ростове, где был создан в те годы Центр приёма, обработки и отправки погибших. Трупы привозили в палатки, фотографировали, брали биоматериал для генетической экспертизы, потом отправляли в вагоны-рефрижираторы. Искала не только Женю, но и всех, кого знала. Тогдашний военком Алексей Алексеевич Осьминко разрешил мне брать фото из личных дел солдат, пропавших и погибших в Чечне.

Честно говоря, я ходила там, как чумная. Думаю, если бы и нашла Женю, то не смогла бы опознать: ведь я не могла его представить мёртвым. Смотрела на лица убитых — и всё как в тумане. Эти морозилки были тяжёлым испытанием. Представьте: заходите в вагон, а по обеим сторонам — трёхъярусные деревянные нары с телами. А просматривать нужно было всех, сотнями — обгоревшие, сожжённые, с отрезанными головами, с языками, вырванными через разрезанное горло… Хорошо, что кто-то догадался снимать их на видео, которое потом можно было посмотреть. Так почему-то проще было опознать знакомые лица, отдалиться от них немного. Благодаря этим видеозаписям мне удалось найти солдата ВиктораКирпикова из Беловского района: его уже успели закопать как безымянного.

Я нашла это место

— Женю вы тоже нашли в Ростове?

— Нет, в Грозном. Точнее, удалось найти место, где он погиб. В городе я оказалась в феврале, когда фронт уже откатился за Аргун. Обошла площадь «Минутка», вокзал, консервный завод… Удивляюсь, как не сошла там с ума. Повсюду сгоревшие во время новогоднего штурма танки и БМП, валяются трупы — даже не понять, кто из них солдаты, а кто — дудаевцы, все же в бушлатах. Много погибших мирных жителей. На моих глазах трупы закапывали бульдозерами, чтобы не началась эпидемия, — в каких-то наспех отрытых рвах. Потом эти рвы ещё будут раскапывать в поисках ребят…

И вот я нашла Юргинскую бригаду, нашла тех, кто участвовал в новогоднем штурме города. Тогда мне и сообщили, что стало с Женей. Рядом с дворцом Дудаева (бывшее здание Верховного совета Чечено-Ингушской АССР) стоит нефтехимический институт. Там у боевиков был склад боеприпасов. Когда наша бригада выбила дудаевцев, она также складировала здесь боеприпасы. Женя охранял их вместе с ещё 10 солдатами. И ночью 9 января прямо в здание угодил снаряд. Чей, откуда — неясно. Женя был на третьем этаже, остальные спустились на первый, но все девять этажей просто сложились. Никто не выжил…

— Тело нашли?

— До марта склад боеприпасов продолжал взрываться и гореть. Потом начали резать арматуру, поднимать обломки, доставать то, что осталось. Я была на разборе этих завалов. Последней нашли тазобедренную кость: ей дали номер 292. Прочие останки уже отдали матерям погибших: те согласились забрать гробы без всяких опознаний и вскрытий. В Москве сделали анализ ДНК — но группа крови не совпала с Жениной. Значит, останки моего сына забрала другая мать — одна из десяти. Теперь уже не понять, где они: образцов ДНК не брали. Только и могу надеяться, что к этой неизвестной мне могиле приносят цветы и не забывают. А у меня от сына остались только фотографии и орден Мужества, который пришёл 23 февраля 1995-го. Да памятные доски на школе № 14 и многопрофильном техникуме, где Женя учился.

Огонь по тылам

— Многие матери сталкивались с тем, что пропавшего без вести трудно оформить как погибшего…

— Когда я возвращалась из Чечни, чтобы немного перевести дух и набрать денег на новую поездку, к нам в дом часто заглядывали сотрудники милиции. «Пропал без вести» — значит, мог дезертировать! Проверяли его жильё, записывали особые приметы… Им самим было стыдно: среди милиционеров был Андрей Чирков, который дружил с моими сыновьями. Все всё понимали, а были вынуждены искать его у нас дома. Мне пришлось идти в юргинский суд и отстаивать не жизнь сына, — а его достойную смерть. Просто чтобы прекратилось это издевательство над нашей семьёй. Спасибо офицерам бригады, которые подтвердили, что он погиб в Грозном.

— А что было с вашим старшим сыном? Вы говорили, что Вячеслав служил в ту же пору в Югославии…

— Слава закончил Рязанское училище ВДВ, потом отслужил три года миротворцем. Когда я поняла, что Женя пропал без вести, то первым делом выехала в Рязань и потребовала вернуть Славу: расторгли контракт, оставили им деньги… Вместе с ним мы прошли через вагоны-рефрижираторы в Ростове, пытаясь отыскать его брата. Слава вернулся в Белово, служил в воинской части внутренних войск «Медведь». Для него смерть брата стала страшным ударом. Когда он понял, что Женя точно погиб, то покончил с собой (надолго замолкает). Он винил себя в этой смерти, ведь по закону, если один сын служит в «горячей точке» (а Славы был тогда в Сербии), то второго ребёнка не могут отправить на войну. Несправедливо винил: Женю никто не спрашивал, нам об этом законе не говорили. А Слава… он же был старшим, считал своим долгом защищать младшего — и думал, что не защитил!

Помогая, спаслась сама

— Что было после этого?

— Мне не хотелось жить. Сын Денис в ту пору ходил в первый класс, а я хотела одного — просто умереть. Заставила меня опомниться только работа. Сотрудник городской администрации Нина Применкопривела ко мне в 1997 году солдатскую мать, попросив ей помочь. Сын у той был в Чечне и перестал выходить на связь, она была в панике. А у меня были какие-то наработанные связи, начала звонить, подтянула военкома — нашёлся солдат в медсанбате раненым. Тогда я и поняла, как много матерей оказались в моём положении. Мысль о том, что им можно помочь, придала жизни какой-то смысл. И я пошла в Комитет матерей при Союзе ветеранов Афганистана, которым тогда руководила мама погибшего в Афгане Сергея Малыша — Надежда Петровна. Следующие 12 лет жизни я работала там.

Если подумать, то работу по этой линии я начала ещё в Чечне, во время первой войны. Находясь близко к фронту, я раньше могла узнавать последние новости Юргинской бригады, передать их на родину. Например, сообщила нашему военкомату новость о смерти беловчанина Кости Нургалеева. Иначе бы мог стать «пропавшим без вести», как мой Женя.

— Чем вы занимались в Комитете матерей?

— Многие вернулись с войны — но остались там. Ребята впутывались в уголовные истории. Ходатайствовала, просила судей смягчить приговор, потому что знала, что они пережили, видела своими глазами. Старалась помогать и военнослужащим. Тогда была жёсткая дедовщина. Помню, как в Новый Городок приехал цинковый гроб с телом солдата, который якобы умер от пневмонии. А когда вскрыли, то увидели, что всё тело в синяках. Было плохо в армии со снабжением — и мы собирали посылки (продукты, носки, рукавицы, канцпринадлежности). Как ведь питались? Сергей Чернопятов рассказывал мне, как в Чечне спаслись только тем, что сварили одну банку тушёнки в трёхлитровой банке яблочного сока — такой вот супчик на руинах Грозного. Слава Богу, что сейчас со снабжением армии нет таких проблем!

— Сейчас занимаетесь общественной деятельностью?

— От этой работы я отошла ещё 12 лет назад. Просто не могла больше этим заниматься: болела голова, память стала ухудшаться, постоянные тяжёлые сны. Проснусь — а в моей комнате танки!.. Конечно, стараюсь поддерживать старые связи. С подругами по несчастью, потерявшими сыновей, встречаюсь каждый год. Нет, не для того, чтобы пить и смеяться. На этих встречах мы плачем и вспоминаем своих детей. А Комитетом солдатских матерей сейчас руководит Раиса Васильевна Тузовская — мама Дмитрия Тузовского, погибшего во вторую Чечню.

Они лежат в богородской земле

— Вы интересовались, много ли осталось неопознанных бойцов Первой чеченской?

— Первоначально их было 266. Похоронили их на Богородском кладбище, специально созданном для этих целей в Ногинске (Московская область). Постепенно, благодаря изучению посмертных видеозаписей и анализов ДНК, многих удалось опознать. Насколько я знаю, на 2017 год были установлены личности 135 погибших.

— Вы там были?

— Несколько раз. Неопознанных солдат хоронили в 2000—2001 годах партиями по 20−30 гробов. Нас, матерей, каждый раз приглашали по линии «Боевого братства» в Ногинск. Это было наше решение: каждый солдат должен быть оплакан. Пусть над ними хоть слёзы прольются! «Боевое братство» покупало венки, военком доставал нам билеты. Так и катались, провожая детей. Таблетки, уколы, выживание… Но и сейчас мы раз в год 24 сентября собираемся в Ногинске, чтобы почтить их память, на каждую могилу кладём живые цветы. Кто-то ведь должен помнить?

Людмила Николаевна НЕМЦОВА

— Что можно сделать для таких родителей, как вы?

— Даже не знаю. Сыновей наших не вернуть. Да, признали их погибшими на войне, а не в «наведении конституционного порядка», дали какие-то льготы (бесплатный проезд по стране раз в год, право выхода на пенсию в 50 лет и т. д.).

Но многие матери и отцы «афганцев» и «чеченцев» сейчас остались в полном одиночестве, часто немощные. Например, в Афгане погиб единственный сын семьи Копосовых. При «Боевом братстве» есть комитет семей погибших солдат, сейчас в нём 16 семей. Поддерживаем друг друга, звоним, чтобы просто удостовериться, что мы живы, в своём рассудке. Одиночество для таких престарелых родителей страшнее всего. У меня единственный внук Артём, ему 12 лет. Люблю его — наверное, даже сильнее, чем нужно, — как и многие бабушки. А ведь кто-то лишён навсегда этой радости. Тепло сыновей и внуков ничто не заменит.

— Чего бы вам хотелось?

— К сожалению, хоть и закончилась чеченская война, идут другие войны — на Украине, в Сирии, гибнут наши ребята. Недавно ваша газета написала про Сергея Поряднева, который погиб на Донбассе, — мы ведь жили в одном заводском общежитии, я знаю его сестру Оксану, которая его воспитывала, как сына, знала и самого Серёжу. Общаясь с матерями солдат Юргинской бригады, знаю, что и в Сирии погибло и было ранено немало наших земляков. А ведь никто не может внятно объяснить, что наши ребята там делают. Поэтому единственное, чего бы мне хотелось, — чтобы политики понимали свою ответственность за развязывание войн.

Они лежат в богородской земле

Автор: Олег Быков. Фото автора и Вячеслава Светличного

Опубликовал: Вячеслав Старцев.
Источник