Ветеран Белово

Ветеран Белово

Нечаев Алексей Фёдорович. Последний коногон.

Нечаев Алексей Фёдорович

Алексей Фёдорович НЕЧАЕВ родился 12 апреля 1935 года.

С 1952 по 1988 год работал в Белове в шахте: откатчиком, стволовым, коногоном, навалоотбойщиком, посадчиком, ГРОЗом и после травмы — электрослесарем.

Награжден медалями «За трудовое отличие», «Ветеран труда», а также рядом юбилейных.

Нечаев Алексей Фёдорович

Его супруга Валентина Алексеевна всю трудовую жизнь отработала на той же шахте «Чертинская» телефонисткой. Вместе они вырастили и воспитали двоих сыновей.

Нечаев Алексей Фёдорович

Нечаев Алексей Фёдорович

Нечаев Алексей Фёдорович

Самый счастливый день в жизни

 — Какой самый счастливый день был в моей жизни? — задумчиво переспрашивает Алексей Федорович. — Был он, самый счастливый, но я не буду рассказывать. Нельзя про это рассказывать.

Я удивлен:

— Про самый счастливый день грех не рассказать.

— Ладно, скажу. Это когда я паспорт получил на руки.

— В СССР в 16 лет все паспорта получали, — замечаю я.

— Все, да не все: колхозникам, как крепостным, паспорта на руки не выдавали. Жили мы тогда в Алтайском крае в селе Покровка Парфеновского района. Окончил я 4 класса и лет с 14 уже работал в колхозе возничим. Сороковые годы — время голодное. Отец, ушедший на фронт добровольцем, пропал без вести.

И знаешь, во сколько мне паспорт обошелся? Ведро семечек отдал, — смеется старый шахтер. — В Алейске был у меня друг-одногодок, тоже Лешка. Родители наши дружили, а его дедушка с бабушкой жили в нашей деревне. Он к ним приезжал каждый год на все лето.

Мы с ним вместе во всех играх, на рыбалке и порой даже ночевали друг у друга.

Очередной раз приехал Лешка и сообщает: «Все, я 7 классов окончил, паспорт получил, поеду в Барнаул на прораба учиться».

Я говорю: «А мне бы как паспорт получить? Мы же одногодки с тобой, значит — мне тоже полагается». — «Хорошо, я спрошу у мамы». Лешка вечером ушел в город, а наутро приходит, зовет меня. «Мама сказала, если есть метрики, пусть берет их и приходит к нам, сделаем». Взял я свидетельство о рождении и — в Алейск, к Лешкиной маме. Она квартальной работала — старшей по кварталу. Бумажку пишет: Алексей Федорович Нечаев живет в Алейске там-то, там-то на иждивении отца. А кто там проверял в то время?! Квартальный написал — все! Пошли с Лешкой с этой справкой в горсовет уже за стандартным документом на бланке. Но вперед того надо было пойти в банк заплатить пошлину 3 рубля и взять марку. А где у меня деньги? К Лешиной маме опять: «Тетя Маша, выручай». Она дает мне 3 рубля. Мы все, что надо, обошли, тетя Маша еще и на фотографии денег дала. Дальше паспортный стол, он — в милиции, а я, деревня, милиции боюсь, стою, менжуюсь. Лешка меня за локоть: пошли. Сам все бланки заполнил, я только расписался. Сдали документы на паспорт. Сколько-то времени прошло, получаю заветный документ, но мне еще и прописка в городе нужна, чтобы от колхоза совсем освободиться. Тетя Маша и тут выручила: нашла хороших знакомых моих родителей, и они к себе меня прописали. А я из дома тогда втихаря ушел. Уже несколько дней прошло, там мать ходит, плачет, как я потом узнал, мысли разные в голову лезут: почему пропал, может, ворует где-то или уже в каталажке? Честно скажу, иной раз я с голодухи закон нарушал. Однажды, мне лет 7−8 было, лето, жара, взрослые — в поле, пацаны купаться ушли, а я к соседке в погреб залез, знал, там крынки с молоком стоят. Одну выпил, а вторую второпях опрокинул. И так страшно мне стало от того, что натворил! Мать узнает — убьет! Гляжу, кот соседский ходит, я его поймал и сбросил в погреб. В общем, я набедокурил, а Васька отдувался. Другой раз обнаружил, что моя голова пролазит в дырку в заборе в колхозный курятник. Где голова, там и весь прошел. Набрал в подол рубахи яиц — и к дыре, а там уже птичница стоит. Взяла она меня в оборот. Время-то такое было — за воровство колхозного добра срок давали. Был закон, его называли «О трех колосках». Меня отчитывает: что ж ты натворил, Лешка! Лучше бы спросил, я бы тебе так дала, а сама плачет, знает, что я это с голоду, у самой трое ребятишек.

Забрала у меня яйца, потом пять штук отсчитала и мне вернула, хотя, узнай кто про эту ее доброту, могла и сама загреметь. Милые вы мои женщины, вынесшие все тяготы военного и послевоенного времени, спасавшие и своих, и чужих детей, я и сейчас о вас не могу без слез вспоминать. И нет такой благодарности, которая была бы равной вашему каждодневному подвигу!

…Так вот, иду я в Алейске через базар, вижу, наша школьная уборщица продает там вязаные перчатки. Я подошел: «Здравствуй, тетя Нина». — «О, беглец! Ты где?». — «Я уже на работу устраиваюсь, вот паспорт». — «Паспорт! Как получил?!». — «Так получил», — не раскрываю я всех карт. И прошу у нее взаймы 12 рублей, которые мне надо было отдать тете Маше. Она не сразу дала — в деревне-то деньги где взять на отдачу. Но я объяснил, что бабушка отдаст, ей за своего сына, моего отца Федора Федоровича, сгинувшего на войне, пенсию дали аккурат 12 рублей. Так и решил проблему с долгом. А пока попросил тетю Нину в деревне про меня никому не говорить. Да куда там! Она еще по дороге домой кого-то встретила и сразу все выложила.

Вот так я получил паспорт и освободился от колхоза. Там же ничего не платили! Я год отработал с матерью, а в итоге получил 90 кг зерна. И все! Как жить? А еще налоги. Скажем, ходят у тебя 3 курицы — 300 яиц сдай. Корова есть — 360 литров молока отнеси государству, да еще ежегодно 40 кг мяса туда же отдай. Соседи скидывались и по очереди годовалого бычка или телку сдавали. Свинью опалить не вздумай — посадят, шкуру свиную сдавали в обязательном порядке. А еще шерсть! Драли с колхозников три шкуры и уезжать не разрешали. Так что, когда паспорт получил, — это был самый счастливый день в моей жизни!

— Алексей Федорович, а семечками-то вы с кем рассчитались?

— С тетей Машей, моей спасительницей. Набрал дома ведро семечек и принес. Другого богатства не было.

Чтобы выжить - сами на себя доносы писали

— У нас ради свободы знаешь, что делали?! Помню, случай в 1948 году был. Колхоз в числе прочего свеклу выращивал. Сахарная свекла всю зиму оставалась в поле, ее возили в Алейск на сахарный завод.

Деревенские ходили, ломами отковыривали сладкие корнеплоды, и домой приносили — самогон делали. А самогоноварение тогда преследовалось в уголовном порядке. Одной нашей доярке подруга из Барнаула прислала письмо: «Дали мне за самогонку 2 года, и увезли в Барнаул на Меланжевый комбинат. А детей в детдом устроили. Слава богу, хоть дети теперь живы будут, а я-то выживу точно: мне по 500 граммов каждый день хлеба дают и еще приварок!». Прочитала наша колхозница письмо — сразу за свеклой, самогон делать. А потом на себя от имени соседки написала заявление, мол, такая-рассякая самогон гонит, и ей, соседке, отнесла: «На, беги в сельсовет, заявляй на меня». Сельсоветчики приехали сразу с милицией. Самогон обнаружили, акт составили, всех троих ребятишек забрали, в детдом отправили (одна жила, муж на фронте погиб, как и у многих), а ее в КПЗ. Дальше в Барнаул — и тоже на Меланжевый комбинат срок отбывать. Уже она пишет письмо соседке, которую просила на себя заявить: «Дай бог тебе здоровья! Теперь дети не голодные, и я в порядке». И когда уже пятеро доярок таким образом покинули деревню, в сельсовете всполошились — колхоз без работниц остается. И сколько потом деревенские на себя доносов ни писали, уже никаких актов не составляли. Приедут, бочку с бражкой выльют, самогон выплеснут, и восвояси отбудут.

Два Лешки под землей

 — Ивана, моего старшего брата, 1932 года рождения, в армию призвали в 1950 году. Попал в Белово, в Бабанаково, армия оказалась трудовой. Определили в горно-проходческую школу в Черте. Там на шахте и стал работать. Нам писал, что зарплата хорошая, жилье дают. Мы с мамой к нему приехали в 1952 году. Я устроился на шахту «Южная».

Мне 17 лет тогда было, взяли откатчиком. Напарником и наставником у меня был дядя Никита по фамилии Тихонюк. Под стволом берем вагонетку и катим ее в забой, там проходчики (шли основной штрек) ее грузят и — обратно к стволу катим. Смотрю, а шахтеры между собой, считай, и не говорят, кроме как по делу. Спрашиваю напарника, что они все молчат? Он разъяснил: «Здесь все бывшие военнопленные, скажешь что-нибудь не то — донесут, и 10 лет обеспечено». — «А ты?». — «Я тоже. В плен попал, англичане потом наш концлагерь освободили. Война закончилась, нас всех собрали и в Союз, там прошли «сито» НКВД, и сослали меня сюда в Белово работать в шахте».

Я потом уже узнал, что все сосланные после смены ходили отмечались в военную комендатуру, которая тогда располагалась примерно там, где сейчас военкомат. Помню, в марте 1953 года Сталин умер, так сколько шахтеров из сосланных от радости в пляс пустилось! Потом амнистия была, с шахты человек 40 у.е.хало.

Месяцев десять вагонетки катал, а потом перевели стволовым. Там не долго поработал, объявили по шахте, что ищут деревенского, кто с конем управиться может. Основной штрек прошли уже довольно далеко, вручную катать вагонетки было малопроизводительно, и в шахту взяли 4 коней. У каждой лошади — свой коногон. Она к нему привыкает, а других шахтеров к себе не подпускает. И тут одного коногона по здоровью из шахты выводили на работу на поверхности. Я вызвался его заменить. А что, думаю, в деревне с конями управлялся, и тут справлюсь.

Конь попался ученый: в Кемерове шахту строил, на «Чертинской-1» работал, теперь его сюда передали. Такой умный был, с собакой даже не сравнить! Когда мне его Геннадий Заборский передавал, я коню три булки хлеба скормил. Он не подпускал никого. Меня потом признал, оказалось, его тоже Лешкой зовут. Тезка! Познакомились мы с ним, и все пошло. Я ему ни тпру, ни ну не говорил. Скажешь: «Все, поехали!» — дальше он сам знает. Подцепишь два порожних вагона — везет, три — ни за что не пойдет! Работали по 8 часов, как только время вышло, он четко объясняет: сверхурочно работать не буду. Подцепишь вагон, он раз ногой — и сцепку собьет. Метра три отойдет, станет и стоит. Я на него кричу: «Лешка, вернись!». Возвращается, я вагон цепляю, он опять ногой сцепку сбрасывает — ни за что не повезет!

Каждый день, отработав смену, мы с Лешкой поднимались на-гора. Конь шел к стволу сам и не терпел стоять в очереди на подъем, а потому кусался. Шахтеры это знали и разбегались. Лешка только стволового не трогал, понимал — тот здесь человек необходимый. Клеть подавали, я заходил первый, конь — за мной. Говорю: Лешка, свободное место есть, давай возьмем человек 5−6. Слушает, молчит — значит, согласен. Кричу: заходите, ребята, не тронет! Выехали на-гора, я снимаю с себя куртку, а если зима, фуфайку, и надеваю Лешке на голову, чтобы из темноты на солнце не ослеп. Это мне Гена, прежний коногон, сразу объяснил. И потом веду его на конюшню.

Лешка в тепле сено жует, и я к комбинату иду метров четыреста. Зимой холод, метель, куртка мокрая вся льдом покроется. Заходишь в мойку, а там Никиты Тихонюка жена работала. Он ее Монголкой звал. Маленькая, черная, лет пятидесяти — хорошая бабка была. Поможет расстегнуться, тряпку в горячей воде намочит и с тебя лед оботрет.

Табакотрясы и матершинники

 — У ствола перед спуском всех обыскивали на предмет курительных принадлежностей. Делали это специальные табакотрясы. Да и без них люди боялись с собой махорку, спички в шахту брать. Узнают — 10 лет лагерей.

Двоих при мне забирали, правда, не за табак. Один начальника участка отматерил, другой всех подряд — пьяный был. По 10 лет дали. Я из армии пришел, встретил того, который спьяна загремел, три года отсидел, амнистировали, опять Белов в забое работал.

Ядерный комбинат «Маяк»

Призвали в армию Алексея Нечаева осенью 1954 года, во внутренние войска. Служить отправили в район ядерного комбината «Маяк». О той части своей биографии Алексей Федорович не очень-то распространяется: «Я подписку дал на 20 лет». — «Так уже сколько прошло!» — говорю я. «У кого прошло, а где-то, может, не прошло», — раздумчиво отвечает ветеран.

Напомню, 29 сентября 1957 года в 16:22 на комбинате «Маяк» произошел взрыв емкости объемом 300 кубических метров, где содержалось около 80 кубических метров высокорадиоактивных отходов. В атмосфере образовалось облако на высоте 1−2 км от поверхности, из которого в течение последующих 10−11 часов выпадали радиоактивные осадки на протяжении 300−350 км в северо-восточном направлении. Взрыв на «Маяке» и все связанное с ним на долгие годы было засекречено.

Алексей тогда уже был старослужащим, до дембеля оставалось три месяца…

Посадчик

Демобилизовавшись, Нечаев вернулся в Белово, устроился на шахту «Чертинская-1». В трудовой книжке краткая запись: «16.01.1958 принят на участок номер 9 подземным навальщиком». Это работа по формуле «Бери лопату побольше, кидай подальше, пока летит — отдыхай». Через пару месяцев повысили до навалоотбойщика, а с 1 августа того же года Алексей Нечаев уже горнорабочий очистного забоя 5 разряда.

Работа заключалась в том, чтобы отбурить грудь лавного забоя, совместно с взрывником заложить заряды, забив их глиняными пыжами.

Потом — взрыв, погрузка (навалка) на конвейер отбитого взрывом угля, крепление выработанного пространства, пробивка органного ряда — деревянных стоек плотно друг другу с 70-сантиметровыми окнами через каждые 5 метров крепи. В эти окна в завал уходили посадчики, чтобы вырубить оставшуюся там крепь и посадить кровлю, уменьшив таким образом нагрузку на призабойное пространство. Из шахтерских профессий у них работа была самая опасная. Алексей и не думал, что именно он станет вскоре посадчиком.

В 1959 году А. Ф. Нечаев оканчивает курсы и получает удостоверение «Посадчика».

— Приглашает меня к себе заместитель главного инженера по управлению кровлей Барышников. Была тогда такая должность на шахтах. Без Барышникова ни одна посадка лавы не делалась. Лично приходил, смотрел и давал или не давал добро. Очень уважаемый человек был! — вспоминает старый шахтер. — Так вот, спрашивает: «У тебя, Леша, топор есть?» — «Да», — говорю. «Хороший?» — «Отличный топор!». — «Бери два». Два топора посадчику нужны были для надежной работы. При первичной посадке каждая секунда дорога, а у тебя, не дай бог, топорище сломается или лезвие зажмет дерево — стойки-то под горным давлением находились.

И хотя Алексей числился по-прежнему на девятом участке, но работал посадчиком по вызову. В какой лаве Барышников разрешит посадить кровлю, туда и шли посадчики. Технику безопасности соблюдали, везло — обходились без травм.

Еще в 1964 году бригаду по добыче угля возглавил уже опытный горняк 34-летний Николай Путра. Он вывел коллектив в число лучших. Бригада не раз брала рекордные рубежи угледобычи. Пройдет несколько лет и в 1970 г. успешно освоив новый механизированный комплекс 2М-81Э бригада впервые в Кузбассе добудет за год 518,8 тыс. тонн угля, перевыполнив план на 18,8 тыс. тонн. Николаю Максимовичу Путре присвоят звание Героя Социалистического Труда.

Нечаев Алексей ФёдоровичНо до этого еще немало было пота пролито. Случалось не только пота.

Комплексы в лавы еще не пришли, но взрывчатку и навалоотбойщиков уже заменил комбайн. Лава длиной 130 метров. Ею управлять не так просто: одна сторона чуть вперед уйдет — и вся лава наискосок поехала. Во время первичной посадки по ТБ обязательно надо было все горные работы останавливать и людей из лавы убирать. А тут на рекорд идут, каждая минута дорога. Начальство командует: давай сади кровлю без остановки основных работ! Но не учли, что перед этим выправляли лаву и снизу рубили уголь на клин — образовалась дополнительная площадь для горного давления. Лава, которая должна была сесть только до обусловленной крепью черты, внизу, где рубили клинья, оказалась беззащитной.

— Метров сорок завалило по самую грудь забоя вместе с комбайном и горняками. Всех откопали, спасли, кроме машиниста комбайна и его помощника, — сокрушаясь, вспоминает Алексей Федорович.

Чуть совсем директора не затоптали

Да, разное случалось. После того случая директор шахты сам стал на посадку лавы ходить.

— Мы парами работали, — рассказывает ветеран, — двое идут в завал, рубят стойки, устали, им на смену следующая пара, а там третья. Работаем, крепь лавная ломается, трещит, мы рубим, отбегаем. Не упала кровля — опять суемся в завал. И тут вдруг начало все валиться одним махом. Пыль поднялась — ничего не видно. Мы рванулись бежать, сбили директора, прошлись по нему, а во мне при росте 181 сантиметр 105 кг веса. Остальные мужики такие же были. Как потом директор, держась за ребра, говорил: не успел глазом моргнуть, как шесть «лосей» по мне промчались. Но ничего — он без обид. Понимал — обстоятельства такие.

Испытание болью

Самого Алексея травмировало в клети. Опять было нарушение техники безопасности.

— Во-первых, в клеть людей набилось в полтора раза больше максимально допустимого. Во-вторых, людей там вообще не должно быть — механик проводил регламентные испытания тормозной системы. Клеть в конце не затормозила, а упала. Некоторые травмировались. У меня два компрессионных перелома позвоночника. Целый год и еще месяц лечился. Потом уже электрослесарем подземным стал работать, — заключил горняк.

Встреча старого коногона с конем

Я предлагаю Алексею Федоровичу вспомнить молодость и тряхнуть стариной — поехать к лошадям. Старый коногон загорается:

— А что? Поеду!

Наш фотокор Слава Светличный звонит в Беково, договаривается с хозяином лошади, младшим научным сотрудником этнографического музея «Чолкой» Владимиром Владимировичем Челухоевым. И вот мы уже у загона музейной лошади по кличке Красавчик.

— Такая же маленькая! — отмечает ветеран. А у самого глаза загорелись, он вновь кормит четвероногого друга хлебом. Мы даем ему каску, ту самую черную фибровую каску-черепашку наподобие кепки. Он в такой есть на старой фотографии, а мы ее специально для такого случая разыскали. Да, теперь такие не носят. Но вспоминают старые шахтеры ее добром за легкость и спасенную не раз голову, как вспоминают товарищей и друзей, в том числе четвероногих.

Нечаев Алексей Фёдорович

Владимир ГОЛУБНИЧИЙ.

Фото автора и из домашнего альбома Нечаевых.

Еще биографии