Ветеран Белово

Ветеран Белово

Каргина Лидия Ивановна

Каргина Лидия Ивановна

Труд, слёзы и любовь военных лет …

…Всё началось с обычного звонка в нашу редакцию, каких тысячи. Приветствие, дежурные слова, а потом — как искорка мелькнуло: «Вы же писали про госпитали в Белове, которые работали во время войны? Я там была, с ранеными общалась. Могу рассказать…». И уточнение: «Мне 94 года».
Не сразу в суматохе повседневных вопросов удалось вернуться к этой теме, набрать оставленный про запас номер. Но, связавшись, мы поняли, что нашли в лице Лидии Ивановны КАРГИНОЙ настоящего участника исторических событий. Школьница военной поры, она стала работать в 14 лет, жила впроголодь, надеялась на лучшее и дождалась Победы.
До обидного мало осталось сейчас фронтовиков — всего два десятка их в Белове! Мало сейчас уже и тех, кто приближал Победу трудом. При этом боевым подвигам посвящён документальный сайт «Подвиг народа». А сайта, честно показывающего тяготы тыловой жизни, увы, нет. Мы, конечно, не заполним этот пробел полностью, но одним свидетельством, спасённым от небытия, пусть станет больше.

Из бойцовского рода

— Лидия Ивановна, откуда происходит ваша семья?
— Я родилась 19 января 1927 года в Коновалово. Родители были не ссыльными, а коренными, оба родились в этом селе. Отец, Иван Тимофеевич Бояновский, был кузнецом, мама Анна Никифоровна Жукова — простой домохозяйкой, заботилась обо мне и сестрёнке Раисе: её напугали у материнской груди, крикнув, что дедушку Никифора убили (был он непобедимым борцом, так его скинули по злобе с лестницы, а потом добили), и с тех пор Рая так и осталась инвалидом…

Каргина Лидия Ивановна

Отец был нашим кормильцем. Он отслужил в красной кавалерии по специальности: подковывал строевых лошадей. Демобилизовался в 1930 году и год спустя решил перебираться в Белово, где как раз заканчивалось строительство цинкового завода и были нужны кузнецы. На заводе он быстро стал ударником-«тысячником» (то есть выполнял 1000% нормы!), потом даже по радио выступал, а мама устроилась на цинкзавод поваром.
— Где вас поселили?
— Поначалу жили на улице Пушкина в Старо-Белове, в доме, который нам оставил дядя. Но папе скоро, как ценному специалисту, дали комнату в двухэтажном доме на улице Стаханова (ныне — Павлика Морозова). Дом этот стоит до сих пор, живут там люди. Говорили, что их строили немцы, как и сам цинкзавод. Первое время мы ещё и спали в коридоре: клопы донимали! Мама рвала полынь и обкладывала нас перед сном, чтобы паразиты не добрались…
А потом переселили нас в дом № 7 на Тельмана, на соседнюю улицу. Комнатка была как моя сегодняшняя спальня, только на четырёх человек. Через неделю пришли из ЖЭКа, побелили, покрасили пол. Меня маленькую мама усадила на кровать и приказала там ждать, пока краска не высохнет.
— Где вы учились?
— Неподалёку, в школе № 5, рядом с фабрично-заводским училищем цинкзавода, где учился папа. Сейчас на этом месте находится завод «Кузбассрадио». Пошла в 8 лет: это было правило, нельзя было с семи. Это была школа начальная, четырёхклассная, а по соседству была и школа № 1, куда я пошла потом. Но на третью ступень перейти уже не успела — началась война!

Всенародная беда

— Вам было 14 лет, когда на страну напали. Каким вам запомнился 22 июня 1941 года?
— Весь город был на привокзальной площади. Ужасные крики стояли: увозили мужчин, женщины и дети плакали. Извините… До сих пор вспоминать трудно!
— Скоро в город стали привозить целые заводы из Центральной России. Помните, как это было?
— Это было зимой 1941 года. К нам на станцию стали прибывать эшелоны с эвакуированными заводами — Коломенским, Апрелевским и т. д. Назвали это на новом месте заводом № 842. Производство размещали в школе № 3, ФЗУ, эвакуированных специалистов расселяли в общежитиях цинкзавода, народ потеснился. Даже работникам горисполкома пришлось перебраться в другие помещения на улице Советской.
Нас, школьников, отправили учиться в Дом культуры цинкзавода, на месте нынешней «Палаты», перевезли и расставили там деревянные парты с откидной крышкой — вы уж такие и не видели! Учились тут в три смены.
В наших классах в школе № 1 ещё летом разместили эвакогос-питаль с ранеными бойцами. Мы стали ходить к ним всем классом. Не хватало белых халатов, так что медсёстры нас просто подвязывали простынями, указывали, в какую палату заглянуть.
— Чем вы занимались в госпитале?
— Ходили по палатам, читали бойцам письма от родных, помогали написать и отправить письма в ответ. Иногда и кормили с ложечки.
Госпиталь был для тяжелораненых. Однажды попросили прочитать одному молодому парнишечке письмо от мамы. Она писала ему откуда-то из уральской деревеньки. Он весь в бинтах, только глаза и видно. Плачет, и я тоже реву, письмо читая. До сих пор ком в горле стоит!
— Война вас непосредственно затронула?
— У папы, как кузнеца, была «бронь». Но призвали двух дядьёв по матери: один погиб, второй выжил, вернулся после войны к своим семи детишкам, но недолго прожил из-за ран…
Очень я плакала, когда узнала, что случилось с нашей учительницей немецкого языка Марией Николаевной Красниковой. Красавица-блондиночка, у неё я училась только на «5»! Её призвали и отправили на фронт переводчицей, а скоро в газете прочитали: попала она в плен, немцы её пытали и убили. Прочитала об этом, как помню, в газете «Знамя ударника» (прежнее название «БВ», — О.Б.), на второй полосе…

«Кем ты хочешь быть?»

— У вас звание труженика тыла. Расскажите, как в войну работали подростки?
— Мы только что окончили шестой класс, сдали все экзамены. И тут к нам в класс пришла председатель мобилизационного отдела Можейко. Мы встали, она посмотрела поверх голов. Это уже потом я поняла, что она высматривала тех, кто был повыше. Выбрала семерых: Мишу Бекова, Мишу Коптева, Витю Новикова, Митю Головченко, Наташу Зябреву, Нину Нечаеву и меня. Приказала идти с ней в горисполком.
На месте выдала анкеты и приказала заполнить. И потом сразу сообщила: все мальчики пойдут работать на цинкзавод. Работники ушли на фронт, нужно их кем-то заменять. Наташу и Нину — операторами на почтамт (там до войны работали почти одни мужчины), который тогда находился на улице Кузбасской, рядом с железнодорожными путями, по которым на цинкзавод приходили грузы. Было нам тогда по 14 лет, но какого-то разрешения родителей даже не спрашивали. Просто надо, а ты выполняй!

Каргина Лидия Ивановна

— Всех перечислили, но вас не назвали!
— Да, меня это тоже удивило и взволновало. Сказали посидеть и подождать. Приходят ребята из других школ, их тоже после анкетирования отправляют на цинкзавод, а я всё жду. Ушли все, и тут Можейко говорит: «Иди за мной!». Пришли в конце концов в горфинотдел, которым заведовал Дмитрий Ананьевич Леопа.
Посмотрел он на меня, посмотрел в анкету (а почерк у меня был красивый) и говорит: «Ну, что с тобой делать… Мне нужны секретарь, инспектор, бухгалтер, — кем ты хочешь быть?». Подёргала плечами: откуда мне знать в 14 лет? Приказал идти домой и посоветоваться с родителями. Мама ничего сама не понимала, но тут женщина из числа эвакуированных, которая жила в соседней комнате, услышала и рекомендовала стать инспектором. Мол, работа интересная, людей узнаешь, а Дмитрий Ананьевич — хороший человек.
И утром следующего дня я уже пришла на работу. Неделю просто разносила бумажки по горисполкому, а потом меня уже отправили в бухгалтерию. Так и началась моя работа — с 1942 по 1982 год!
— Как думаете, почему вас так легко взяли?
— Работников не хватало, наверно, потому и устраивали всех. Дмитрий Ананьевич был инвалидом по слуху, постоянно голова перевязана. Наш бухгалтер Мария Николаевна была уже в преклонном возрасте. Старший инспектор Кузьма Абрамович Абрамов из Старо-Белова был уже стариком, давно не работал, но пришлось вернуться. Собирать налоги было некому, так что он уже через месяц взял меня с собой в Бабанаково.

Сталинский налоговик

— Наверно, не все уже понимают, что в сталинское время тоже были налоги. Расскажите об этой системе.
— Во-первых, был военный налог, со сроком уплаты 15 августа. Обязательно подоходный налог. Многие платили налог за бездетность, начиная с 18 лет. Были ещё и натуральные налоги: есть корова — сдавай ежедневно молоко, а потом и определённое количество масла, и т. д.
— А как проводили сбор денег с населения?
— Вот как это было впервые у меня. Получила я квитанционный материал, завернула в газетку, и пошли мы с Кузьмой Абрамовичем в Бабанаково. Пошли из центра города напрямик, через Треугольник, а дальше по тропинке через согру, куда мы ходили собирать кислицу. Пешком, конечно: на лошади из всего городского начальства тогда ездил один председатель горисполкома Григорий Назарович Лупиногов (и кучер ему полагался — цыган Коля).
Пришли в клуб «Шахтёр» — ещё деревянный. Нам освободили кассу, Кузьма Абрамович пояснил, как собирать налог, как оформлять квитанцию. И народ пошёл. Деньги складывала в выдвижной ящик стола: голубые двадцатки, красные тридцатки, серые десятки, зелёные трёшки, серо-буро-малиновые пятёрки… Кузьму Абрамовича скоро вызвали назад в город, и осталась я одна.
Народ дисциплинированный, много шахтёров с шахты «Бабанаковской». Но вот люди схлынули, никого не осталось, сижу одна. Думаю, что делать, пора ведь в город идти, деньги нести. А у меня и сумки даже нет…
Сняла марлевый платочек с головы, завернула в него деньги, сверху положила корешки квитанций и пошла назад. Иду, а деньги-то просвечивают. Их там было 70 тысяч, как потом выяснилось!
— Рискованно!
— Думаю, молитва материнская меня спасла в тот раз. В той же согре на тропинке шуганул бы меня кто-то — сама бы от страха выронила. На моё счастье увидел меня на улице Шахтёрской бабанаковский милиционер Фадеев — хороший был мужик, у него не было нераскрытых дел, поговорит с местными — и всё найдёт! Как потом он рассказывал: «Сижу, жена суп наливает, фуражку на подоконник положил, посмотрел на улицу — а там девочка идёт с узелком, набитым деньгами!». Тарелку отставил, догнал меня, расспросил. Узнал, что я военный налог собирала, и довёл до горисполкома, а оттуда до Госбанка на Советской.
— Тогда ведь с народа собирали и налоги, и займы в фонд обороны. Много туда денег уходило?
— Ежемесячно все подписывались на указанные суммы. Например, мой оклад в военные годы был 69 рублей. И не меньше одного, а то и двух окладов нужно было ежегодно отдавать на госзаймы. Считалось это добровольным, но все знали, что не сдать нельзя.

Заговоренное слово

— Как народ воспринимал налоговых инспекторов?
— Платили люди аккуратно, потому что наказать могли строго. А так многое повидала, особенно со второй половины войны, когда стали мы ходить уже по домам. Платить было трудно, мы старались как-то людям помочь: вместо 120 рублей налога хотя бы 20 взять!
Один случай памятней всего. Захожу я в землянку на улице Карла Маркса (а тогда в городе было много землянок, и эвакуированные жили, и местные, когда ещё саманные домики для работников у парашютной вышки начали строить), а там детские крики. Спускаюсь, дверь открываю, и вижу, что мужик прижал к детской кроватке женщину и ножом уже на неё замахивается, а кричат трое детишек у двери — один другого меньше.
Увидел меня, нож спрятал, не знаем, что сказать. Он был в курсе, что я работаю в горисполкоме, и начал: «Батьковна, да я её просто попугать хотел!». Вот тут я осмелела. «Кого пугать решил — её или их?», — на детей показываю, а у самой ноги трясутся. Вышла из землянки, постояла с трясучкой. Очень надеюсь, что всё обошлось!
— Наверно, были и более дружелюбные хозяева?
— Однажды меня от ангины излечили! А было это так. Ходила по Бабанаково, в районе улицы Энгельса, зашла в один барак. А там в комнате сидела полная, на две табуретки, женщина. Она пошла за деньгами, а я жду, а сама: «Кхе-кхе» — вечно меня ангина донимала. «Ты чего это кашляешь, девка?», — спросила хозяйка. Так по-свойски со всеми чалдоны говорили. «Да вот, бабушка, ни одного месяца не проходит, чтобы не болела», — отвечаю.
Села она меня напротив меня, приказала в глаза смотреть, и минуту спустя говорит: «Всё, больше не будешь никогда ангиной болеть. А заговор-то — всего три слова!».
Наверно, хотела она со мной поделиться знанием, а я не расслышала, да и слышать не хотела. Мы же ни в Бога, ни в чёрта не верили, сами были и богами, и чертями! Однако как она сказала, так и вышло. Чур моё дикое слово (тут Лидия Ивановна перекрестилась, — О.Б.)!
— Как вы сказали?
— Это старое присловье, все так говорили тогда. От людей это. Будешь хвалиться — скажи, чтобы не сглазить. Сколько старались от Бога отречься, однако же плохо нам, падаем, случилось что — и вырывается: «Господи!».

Быт военных лет

— Всё питание было по карточкам?
— Да — и хлеб (отцу-кузнецу — 800 граммов в сутки, мне, школьнице, 300 граммов, маме, как иждивенке — 200 граммов), и крупы, и сахар. Я, впрочем, часто отоваривала карточки в столовой для работников горкома и горисполкома — питалась там. Суп с загадочным содержанием, каши и компот — вот обычное меню.
Начиная с 1947 года, после отмены карточек, стали продавать коммерческий хлеб: пекли его в той же самой пекарне на улице Кузбасской, а покупать можно, сколько хочешь. Но стоила буханка 300 рублей. Отдашь сотню накопленную, отрежут третью часть…
А ещё нас Америка снабжала. Приходили в город большие консервные банки с бужениной (скорее всего, речь про «СПАМ» — американскую тушёнку из свиного фарша, — О.Б.), её нам давали в столовой.
— Где горожане мылись?
— В городе в ту пору было две бани — цинкзаводская и транспортная, ходили, кто ближе живёт. Мама вот постоянно бегала в баню цинкзавода, обязательно в 6 часов утра: очереди нет, ведь днём там уже не протолкнуться, очередь на помывку стоит! Шкафчики для одежды с номерками, над ними — шайки для воды, причём шкафчики запирала банщица. Пришёл после помывки, показал номерок — и тебе открыли шкафчик.
Без бани было нельзя. Постоянным спутником военных лет были вши. Ой, до сих пор трясёт, как вспомню! Спасались от них вычёсыванием специальными гребешками и частыми походами в баню. Я вот, как стала работать в горисполкоме, так начала ходить париться через день, в обеденное время. Банщица уже узнаёт, пропускает без очереди: какое-никакое, а начальство.

Как остаться женщиной в военные годы

— Лидия Ивановна, была ли в те годы какая-то косметика? Как ухаживали за собой тогда женщины?
— Единственный одеколон, который тогда знали, — «Тройной». Отец им пользовался после бритья, как помню, ещё до войны. А вот никаких духов для женщин в ту пору мы не знали.
Мылись «самоваром» — так называли самодельное мыло, которое варили из щёлока, полученного из древесной золы, и сала. Сало брали протухшее, ведь годное просто съедали. Так что пах такой «шампунь»… сами понимаете!
Но краситься женщины старались. Вместо румян использовали свёклу, а пудрились обычной мукой — совсем чуть-чуть. Помаду вот заменить было нечем!
— Думаю, в такой ситуации спрашивать о модных платьях странно, но всё же — как было с одеждой?

Каргина Лидия Ивановна

— Всё городское начальство ходило в кителях и галифе, по-сталински, железнодорожники и на работе, и дома носили свою форму, застёгнутую под подбородок. Сапоги были редкостью, особенно хромовые или яловые.
Почти всё шили сами: верхнюю одежду, майки, трусы и т. д. Как сейчас помню свою летнюю одежду. Платьице мама мне сшивала, складывая купленный кусок материи вдвое и делая прорези под голову и руки. Из обрезков делала рукавчики. Затем на суровую нитку «собиралась» талия — готово! Называлось это «платье с напуском»! А первое фабричное платье мама купила мне в 1943-м, когда мне было 16 лет…
Платочки носила из сложенной несколько раз марли. Чулки хотелось, а их нет. Так что брали простыни и шили из них чулки, красили их на дому (обычно — в красный цвет) и так носили. Поэтому на простынях никто и не спал: все простыни уходили на пошив одежды. Думаю, это потому, что ткани во время войны было просто не достать, так что пороли то, что было раньше произведено.
А туфли — это отдельный разговор. Автомобильные шины вы видели. Тогдашние шины изнутри были обклеены какой-то материей, её со старых покрышек обдирали и шили из неё тапочки. Почти все эти тапочки и носили. А чтобы их окрасить, брали в паровозном депо голландскую сажу, и красили, а потом натирали до блеска. Получались такие чёрные, блестящие чуни. Женщинам отдельно к этим туфелькам прибивали каблучки. На танцах только в них были!
— А зимой как, в валенках?
— Да, валенки. Они, слава богу, были. Кому повезёт — тулупы, шинели, самодельные бурки мехом внутрь, чтобы получше грели, такие же самодельные шапки — меховые или вязаные. Нужно было постоянно что-то мастерить. Я вот вязала себе, а потом и мужу с сыном
тёплые носки, шарфы и прочее.

Личное

— Если муж — значит, жизнь продолжалась и в военное время!
— Народ старался жить. Я в своё время проводила на фронт двух ребят, которые за мной ухаживали. Николай Степченко жил на улице Карла Маркса, 1925 года рождения.

Каргина Лидия Ивановна

Призвали его 16-летним, в 1941 году. Дружила и с его ровесником Владимиром Чехловым, который учился в ремесленном училище.
Оба вернулись в 1945—1946 годах, Володя потерял часть ноги. Но скажу честно, я их не дождалась: ребёнком была в 1941-м, какие там чувства… А к концу войны я уже была замужем за Михаилом Сергеевичем Каргиным.
— Как вы познакомились? Налогом его обложили?
— Нет (смеётся). У Миши, как железнодорожника, была «бронь» от призыва. Был он слесарем-расточником паровозного депо.
А познакомились мы на танцах, кажется, в 1943 году. Их устраивали в городе на двух площадках — цинкзаводской и железнодорожной. Я пошла к подруге Маше, мама которой варила овсяный кисель, чтобы не умереть от голода: хоть немного попробовать хотелось! А в железнодорожном саду, напротив старого вокзала, были танцы.
Танцевала я с подругой, как кавалер. А Миша с другом нас толкнули. Обернулась, обозвала его дураком. И вот после танцев пошла я домой, а он сзади подскочил. Взял меня под руку и пошёл провожать, представился. А на прощание вдруг схватил меня и чмокнул. Повернулся и убежал! На следующий день подошёл уже на танцплощадке, разговорились. И так начались наши отношения — на всю жизнь! А в 1945 году родился сын Володя, и я на четыре года ушла в декрет.

Жизнь после войны

— Помните, как узнали о Победе?
— Поначалу обычный был день. Проснулась, оделась, пошла на работу. А по улицам какая-то беготня, отовсюду плач слышится. Вижу, навстречу женщина бежит и плачет. Спрашиваю, что случилось. А она мне: «Ты что, не слышала, война кончилась!».
Пришла я в горисполком, а там… никого. Сообразила, что, как и в начале войны, все соберутся на митинг в нынешнем горсаду. Побежала туда — и так оно и есть. Наверно, весь город был там. И очень всё напоминало первый день войны. Только настрой был уже радостным.

Каргина Лидия Ивановна

— Трудно дались послевоенные годы?
— Послаблений не было ещё несколько лет: налоги те же, постоянно новые госзаймы. Жили голодно. Но было и радостно, когда возвращались демобилизованные фронтовики — почти все раненые, но вернулись!
Особенно трудно было в 1946—1947 годах. Наверно, случился неурожай зерна, а тут ещё и картошка почти не уродилась: самые крупные клубни были размером с ноготь, сваришь «в мундире», очистишь — и есть нечего! И было постоянное чувство голода: работаешь голодным и засыпаешь голодным. Хлеба 300 граммов — и больше ничего.
В 1947 году ещё и отменили продовольственные карточки. Теперь хлеб продавался в магазинах, но его временами не было. И постоянные займы: уже не на войну, а на восстановление хозяйства. От каждой зарплаты нужно отрывать в приказном порядке.
Спасла меня ягода — смородина, клубника, кислица. И раньше в согре у Старо-Белова собирали ягоды, а теперь стала ездить к дядьке в Поморцево, на покос. Пройдёт косилка по полю — и много крупной клубники видно, за полчаса ведро насобираешь. Так целое лето и питалась почти одной ягодой. Но с тех пор просто не могла никакие ягоды есть: пару съешь — и сразу аллергия, зуд…
— А когда впервые досыта наелись?
— Наверно, в 1947-м. Примерно 29 декабря зашла я в магазин, а там продают селёдку и хлопковое масло! Никогда такого раньше не было! Сразу купила бутылку масла, рыбу, пошла домой, пожарила с той самой мелкой картошкой с ноготок. Наелись мы все, и тогда, наверно, и поняла, что голод понемногу уходит…

Кому война, а кому…

— Как складывалась дальнейшая жизнь?
— Всю сознательную жизнь я отработала в финансах, закончила начальником инспекции Госстраха. Миша всегда был рядом, любили мы друг друга, 49 лет вместе. Но в 1992 году началась у него проблемы — сужение кровеносных артерий в нижних конечностях. Он по молодости играл за футбольный «Локомотив», часто его «подковывали» ударами по ногам. И всё ведь никуда не обращался. Ногу вывернули, так он вставил её в лестницу и рванул, чтобы вправить. Сейчас могли бы Мишу спасти, шунтирование сделать, а тогда… Не стало его!
— Лидия Ивановна, часто вспоминаете войну?
— Часто. Сейчас я уже не могу сама ходить, но читаю «Беловский вестник», смотрю телевизор, вяжу. И вспоминаю, думаю, если соседи не мешают своим перфоратором!
Война и хороших, и плохих людей проявляет. Однажды, уже в старости, лежала я на лечении в глазном отделении, а соседка по палате стала хвалиться: «Кому-то была война, а мне мать родна!». Я удивилась: это же такая беда была, ты что говоришь? А она рассказала без стеснения, что в военные годы в своём селе перепродавала красители: делала из одного пакетика десять и обменивала на хлеб, крупу, мясо, яйца. Хочешь не хочешь, а все покупали: помните про туфли и чулки? Стало мне противно, высказала, что о ней думаю, другие соседки меня поддержали. Пришлось этой торговке на чужой беде отселяться от нас.
Но всё же правильных людей в нашем народе больше. Навсегда я запомнила, как реагировали на приход «похоронки». Все соседи, все родные приносили, что могли. Кто-то кусочек хлеба, кто-то — ложку пшена, а кто и картошину. Вот так тяжело жили, но от себя отрывали последнее, чтобы утешить вдову и детей, хоть как-то им помочь!
Автор: Олег БЫКОВ. Фото из архива: Л. КАРГИНОЙ.

Еще биографии